Цикл стихотворений Светланы Кековой «Памяти Николая Заболоцкого» посвящён 120-летию со дня рождения этого поэта и опубликован в пятом выпуске журнала «Новый мир». Цикл состоит из трёх произведений – «Дятел», «Cruz» и «Я вчера узнала: душа не слабей, чем муха…» - каждое из которых предваряется эпиграфом из стихотворений Заболоцкого. Именно эпиграфы задают определенное настроение ещё до прочтения самого текста.

Эпиграфы к первым двум стихотворениям взяты из поэмы Заболоцкого «Птицы», и образы этих птиц являются стихотворными каркасами, на которые нанизываются другие образы и мотивы. Кекова собирает свои тексты как своеобразную пирамиду символов. Одно слово в стихотворении становится хранилищем для других слов. Взглянем на дятла из первого стихотворения. Слово дятел заменяется некоторыми парафразами: «кардинал неподвижного леса», «страж королей и деревьев», «дятел прекрасный», «служитель высокого леса». Такая парафразичность отсылает к позднему Заболоцкому, который близок Кековой, ибо они оба посредством своих стихов приподнимают читателя над обыденностью и выступают в роли христианского вдохновителя. Будучи стражем королей, дятел и сам не лишен королевских черт: «Кто это в мантии чёрной и шапочке красной», - так одно слово «король» проигрывается с разных сторон в одном образе.

Стихотворение «Дятел» открывает цикл и начинается с двух риторических вопросов, которые сразу же настраивают читательское сознание на задумчивый лад текстов. Слова: «Всё-то я думаю…» - с самого начала обозначают движение мысли лирического субъекта: он начинает глубже смотреть на жизнь и на предметы, которые видит изо дня в день. Сквозь образ обычного дятла просвечивает его мифическая история как потомка пчеловода, а сова из стихотворения «Cruz» несёт непосильную ей человеческую печаль за распятого Христа. Весь цикл построен на способе сосуществования птиц и людей и на отождествлении одних с другими. Прослеживается диалог с Заболоцким: у Заболоцкого в поэме «Птицы» птицы уподобляются людям, пытающимся познать своё существо через анатомию; у Кековой птицы также приравниваются к людям, но с невещественной части (птицам Кековой важно понимать свою историю и смысл существования).

Христианская натурфилософия – основа мировосприятия Кековой, выражающаяся в обилии библеизмов. Она мыслит ими, благодаря чему её тексты становятся светлыми и читаются легко, оставляя умиротворяющее послевкусие. «Светлана Кекова – несомненно! – истинно верующая христианка. Её назначение, однако, - жить не в монастыре, а в свете. Это нелёгкий крест», - так выразил своё мнение о поэтессе Бахыт Кенжеев, и думается мне, что свет здесь употреблен не в значении общества, а подразумевает под собой то пространство вечного умиротворенного покоя, в котором существуют все тексты Кековой. Этот цикл не исключение из общего светлого хронотопа.

Лейтмотивом сквозь все три стихотворения проходит печаль. В «Дятле» это светлая печаль, сопровождающаяся надеждой на успокоение души:

Дятел, не плачь: скоро будет накрапывать дождь —

ты небесной напьёшься водицы.

Во втором стихотворении печаль приобретает характер тяжеловесной скорби, на что намекает и образ совы (которая несёт этот тяжкий крест), в христианской символике являющийся олицетворением скорби:

Да, она видела Крест и Распятого Бога,

вот и кричит, и забыть этой казни не может.

В третьем стихотворении уже в эпиграфе печаль перерастает в плач: «…Он плачет так, что слушать нету сил…» (из поэмы Заболоцкого «Город в степи», 1947). Постепенно трагизм, нарастающий с первых стихов цикла, к третьему тексту достигает своего пика.

Цикл стихотворений соответствует и природному циклу сезонов (но не в полной мере), через который также прослеживается градация трагизма. «Дятел» - это летнее, живое пространство. В начале «Cruz» время чётко обозначается: «Осень настала». Это осень, плавно перетекающая в зиму и подающая надежду на воскрешение всего живого, то есть на весну (которая в итоге и не наступает). И самое интересное со временем цикла происходит в заключительном стихотворении: оно оборачивается вспять и застывает. Остается только зима; весна и воскрешение (Воскресение, к которому птицы готовили себя первые два текста цикла) не наступают. Что произошло со временем? Кекова даёт ответ на этот вопрос:

Запечатав время юродивым словом дерзким

и в святыне сердца иную открыв главу,

он пустился в путь со святым Николаем Сербским,

чтоб у крымских скал богородскую рвать траву.

Образ Николая Заболоцкого, поэта, которому посвящён этот цикл, является каркасом не одного текста, а всех трёх вместе взятых. По сути своей он Бог этого художественного мира, соответственно, властен и над течением времени. Кекова сравнивает Заболоцкого с «мысленным столпом огня», отсылая к библейским строчкам: «Когда евреи начали своё странствование по пустыне, сам Бог шел пред ними днем в столпе облачном, а ночью в столпе огненном» (Чис. IХ, 17-23) – через такое сравнение поэтесса конкретно обозначает поэта как Бога. Но куда исчезают орнитологические образы, с помощью которых строятся первые два стихотворения? Они не пропадают, а лишь преобразуются. В третьем тексте имплицитно появляется главная птица поэтики Кековой – соловей, являющийся воплощением души поэта (как в стихотворении «На усталой коже оставив метку…»). Этот соловей и есть сам Николай Заболоцкий.

Кекова снова вступает в диалог с Заболоцким и спрашивает: «Что за тем пределом?» - ответа не поступает, ибо мёртвый человек не в праве говорить живым, что следует после телесной смерти. Воскрешения поэта не последует, но душа его навсегда останется в застывшем вокруг него пространственно-временном континууме. Теперь он предан вечности. Последнее стихотворение ставит точку. Вечность, в которой существует Заболоцкий, состоит из обилия его образов: верблюд – «Ассаргадон пустыни» («Город в степи», 1947), лицо коня («Лицо коня», 1926), муха («Царица мух», 1930; «Меркнут знаки Зодиака…», 1933). Образы Заболоцкого шлейфом тянутся за поэтом даже после его физической смерти. Ведущийся диалог поэтессы с поэтом помогает закрепить Заболоцкого в его вечности. Это тот самый ключ к разгадке всего цикла, который мелькал в первых двух текстах как «ключ, открывающий тайны» и «ключ к миру усопших».

Казалось бы, тексты, на первый взгляд, не связаны между собой никак кроме эпиграфов из стихотворений Заболоцкого. Но Кекова своей лёгкой рукой грамотно выстроила композицию всего цикла так, чтобы нарастающий на всех уровнях от стихотворения к стихотворению трагизм позволил назвать эти три текста своеобразным плачем по ушедшему поэту Николаю Заболоцкому.